Місяць: Травень 2009

Газета «Главное» от 23 мая 2009 года
http://glavnoe.ua/indexg.php?article_id=2123
Евгений Маслов

Нина Садур об интеллигенции, Николае Васильевиче и …хамстве

Говорили мы с Ниной Николаевной на паперти Госпрома. И если считать весь мир театром – то, конечно, о театре. Хотя, может, показалось. И говорили о жизни, если считать ее театром.

Нина Садур – прозаик и драматург, чьи пьесы с успехом идут в разных странах мира. Ее произведения переведены на английский, немецкий, словацкий, французский, шведский, японский и другие языки. Родилась она в Новосибирске, живет в Москве. В Харькове Нина Садур посмотрела спектакль «Ехай?!» в Театре «на Жуках» и прочитала свою новую пьесу «Летчик».

Нина Садур живет в Москве на Никитском бульваре в Доме Полярников, буквально в двух шагах от Дома Гоголя. Мистика? Да нет, театр жизни.

Театр абсурда, к которому часто причисляют пьесы Нины Садур – к примеру, двадцатилетней давности «Чудную бабу», да и свежего «Летчика», – не имеет отношения к автору. Абсурд – имеет, несомненно, отношение к жизни, которую воспроизводит в своих текстах, диалогах, ремарках драматург.

– Нина Николаевна, что сейчас, по-вашему, интеллигенция? Стереотипы таковы: сто лет назад – это три-четыре иностранных языка, Пушкин, Достоевский, Гоголь, Соловьев, Станиславский, каникулы в Ницце, пенсион в Париже. После перерыва на эмиграцию и репрессии, войны, которые выкосили интеллектуалов в тридцатые-сороковые годы, интеллигенция пятьдесят лет назад – это Пастернак, Цветаева, Таганка, Лужники с Евтушенко, Вознесенским, Окуджавой…

– …Были еще Бунин, Мандельштам, Ахматова. Эмигрантская литература. Запрещенная, которую мы не знали, хотя пытались читать… А вот что мы, советские, называли тогда интеллигенцией? И я, кстати, тоже. Это ведь были люди, которые сидели на кухнях, тихо ругали советскую власть и считали себя героями. И высматривали: кто из них стукач. Есть поговорка: «смотрит в книгу – видит фигу». Мне кажется это про них. Это мещанский класс с довольно средним уровнем ума, который не хотел быть с народом, потому что народ был уничтожен ленинско-сталинским режимом, но его представители хотели чувствовать превосходство над общей массой. А интеллигент в изначальном понимании – это тот, кто что-то отдает, к примеру, свои знания, ум, совершенно не рассчитывая на возврат.

– Но ведь в шестидесятые-восьмидесятые годы прошлого века «кухни» были тотальными. Через них прошли чуть не все «советские люди».

– Я вспоминаю свои «кухонные» общения, от которых потом отошла. Эти люди ведь мало что понимали в литературе, в культуре… Я, например, не считаю Пастернака великим поэтом, а Евтушенко для меня вообще стыдное слово. Я не могу назвать «кухонных» интеллигентов – интеллигентами. Это – советские мещане…

– …и как вы считаете, конформизм, приспособленчество – это и есть признак нашей мещанской интеллигенции?

– Да. Интеллигенция – это высокие ученые, высокие поэты и художники, которые всегда были «в загоне». И признают их уже потом, чаще даже после смерти. Понимаете, они живут незаметно. Они не диктуют в сиюминутной жизни свои условия. Потому что всегда существовал тот же самый неистребимый класс мещан, который замусоливал толстые литературные журналы и рассказывал, в каком они восторге от, на мой взгляд, плохого или, скажем, посредственного романа «Доктор Живаго», когда рядом были Бунин, Платонов, Хлебников. У них ведь просто мозгов не хватало на это.

– Ну, тут же нужно напрягаться…

– Здесь душевные силы нужны, которых у них нет. Это и есть конформизм. Мещанское сознание. Удобное. Кстати – не народное. Потому что народ – это стихия.

– Народ на самом деле многое интуитивно чувствует и воспринимает или нет – тоже по наитию.

– А у мещан этого чувства нет. И добавьте к этому еще малообразованность и невежество. Вот вам и разница!

– Сейчас, на мой взгляд, можно вполне говорить (нравится это кому-то или нет), что рухнуло тотальное заблуждение: интеллигенция – это «властители дум», потому что миф об интеллигенции создала сама интеллигенция.

– В том-то и дело, что это не интеллигенция была. Интеллигенция не на кухнях, а в лагерях сидела, или дома, но в схиме. К примеру, Евгений Харитонов – умер, напитав собой чуть ли не весь литературный постмодернизм. Сева Некрасов – основоположник московской концептуальной школы поэзии. Потом все носили его творческие обноски… Интеллигенцию, которая двигает культуру, обычно не видно. А разносят дальше ею сотворенное – мещане. Потому что они удобоваримы. Легко усваиваемы. Они сами и придумали эту байку, что они что-то там спасут. Не в их власти спасать. Это как те, кто Гоголя все время спасают и защищают. Меня поражает такое амикошонство.

– Вот мы и к Гоголю подобрались. В вашем «Летчике» – он чуть ли ни действующее лицо. Живете вы рядом с домом Талызина, или домом Гоголя. По-соседству, можно сказать, с тем местом, где писатель читал актерам Малого театра «Ревизора», где сжигал второй том «Мертвых душ», где и умер, в конце концов.

– Да, так уж получилось по жизни. Памятник Николаю Васильевичу в соседнем дворе.

– Гоголь сейчас, в связи с юбилеем, стал предметом спекуляций, дележа между Россией и Украиной и т.д и т.п. Это неинтересно. А вот что все-таки в Гоголевском творчестве может сейчас интересовать «неспекулянтов»? Ведь Гоголь – это и мистика, и гротеск, и натурализм, и романтизм, и самоирония, и «автоспекуляция», даже, как сейчас сказали бы, самопиар.

– Ну, как же из него можно что-то вытащить, не повредив! Ни Гоголь, ни Пушкин еще не прочитаны. Как все великое, они могут только тревожить, бередить и мучить. Гоголь просто «обрушился» на Россию, которая сама себя не понимала, жила в забытьи. А он – как птица, летящая над миром, – увидел… Но для этого нужно было уехать в Италию. В такую красотищу роскошную, совершенно нерусскую.

– И оттуда разглядел.

– Он, видимо, так затосковал, что увидел.

– На самом деле всем нужно «немного уезжать», чтобы увидеть родное издалека…

– Чтобы понять, что же ты любишь.

– Еще о Гоголе. Он ведь создал галерею чуть ли не всех архетипов русских, малорусских, украинских. Акакии Акакиевичи, Иваны Никифоровичи, Чичиковы, Ноздревы, городничие, Коробочки, Бульбы. Даже Хома и Вий. Кого Гоголь не заметил, не углядел? Или появились эти типажи после Гоголя?

– Человек меняется. Мы же уже не те, что во времена Николая Васильевича. У нас уже есть лютый ледяной опыт атомной бомбы, сознание того, что планета не вечна. Они едва-едва к тому, что Земля круглая, привыкли. Но у них была сильная связь с Богом, а у нас ее нет. Мы только что вырвались из времени кровавого атеизма и коммунистического язычества. Мы абсолютно другие люди, мы дико обобранные, изувеченные. Наша задача сейчас – по осколкам собирать себя. А это только один путь – восстановить связь с Богом. И все. Кстати, это касается не только бывшего Советского Союза, а вообще всего мира. После атомной бомбы все мы стали другими. Сейчас появились какие-то новые типажи, но архетипами я их не могу назвать.

– Нина Николаевна, мне показалось, что «Летчик» и вообще ваши многие пьесы – о страхе перед пришествием Ноздревых. Или, иными словами, хамов.

– Хамство – это проявление брутальной, темной стороны нашего существа. Особенно заметно, кстати, в Москве. Город настолько перенаселен…

– …Лимита?

– Я этим словом никогда не обзывалась. Лимитчицей я не была, но ведь тоже была приезжей в свое время, тоже ведь «понаехала и понаоставалась». Не в том дело, что приезжают, а в том – зачем. В Москве какое-то тяжелое биополе, которое мы все вместе создаем. Но, с другой стороны, писателю это полезно: больные нравы, нервная атмосфера. Но жить в этом нехорошо. Как человеку, мне сейчас в Харькове уютно.

– А что делать с хамством-то?

– Хамство – это проявление низкой части нашей сущности, зла, ненависти к другому. А, по сути, мы все – часть одного организма. Мы все – братья и сестры. И ничего с этим не поделаешь. Выходит, уничтожая другого, мы уничтожаем и себя.

– Вернемся к интеллигенции: она – какая есть, такая есть. Имеет ли смысл ей вообще бороться с хамами, негодяями, оголтелыми националистами, всяческими мерзавцами от политики? Или это не задача интеллигенции?

– Я вообще не вижу от нашей интеллигенции каких-либо побед и свершений, не уверена, что она с чем-либо борется. Да и то, что называют интеллигенцией, я называю мещанами. К примеру, тетя Маша, которую я знаю, с простой, не украшенной метафорами речью (как говорят – «из народа»), – настоящий народный интеллигент. Интеллигенция ведь – не классовое понятие. Его нужно заменить другим: одухотворенные люди. А человек духовный, ищущий – это, наверное, интеллигентный человек. Осознающий – кто он, куда он идет. Мне кажется бессмысленным объяснять хаму, что он не прав. Это только его разъяряет. Или нужно иметь такую силу собственной чистоты, которой у нас нет. А так мы только его взбесим. Нужно просто отойти, и пусть он сам существует в своем разрушенном пространстве. Господь все расставит на свои места. Надо просто делать всем свое дело… Бороться? А как вы будете бороться? Это социально-политический путь, а он грязный. Поэтому молитвой бороться. Неотвечанием…

– То есть не уподобляться, не становиться такими же?

– Конечно. Хамство – заразная болезнь, истребляющая личность.

– Так с ним есть способы борьбы?

– Молитва. Другого нет. Надо идти духовным путем, к Богу идти. Но это такой трудный путь: там любви много нужно, смирения. А в нас гордыни много. Это не моя мысль, одного очень умного проникновенного человека: у нас, постсоветских людей, очень много лишних, придуманных переживаний. А есть простые верующие люди. И они ошеломляют. Вы замечаете, какие у них ясные лица? У нас неврастения, неврозы на лицах, а у них – простота и ясность. Поэтому, мне кажется, понятие интеллигенции становится вообще неактуальным. Сейчас нужно говорить о людях, идущих духовным путем.

Газета «Время» от 13 мая 2009 года

http://timeua.info/130509/sadur.html

Александр Аничев

Посмотреть еще одну сценическую версию своей пьесы «Ехай», воплощенную театром «На Жуках», в Харьков приехала известный российский драматург и писатель Нина Садур.

Надо заметить, что из небольшого количества пьес, написанных Ниной Садур, в харьковских театрах не была поставлена ни одна. Спектакль по пьесе этого автора впервые на Слобожанщине поставила молодой режиссер Ольга Терновая. В знак особой признательности Нина Садур устроила «На Жуках» публичную читку своей новой пьесы «Летчик». Нашему корреспонденту удалось «внедриться» в достаточно плотный график короткого пребывания Нины Садур в Харькове и задать ей несколько вопросов.

«Я человек бумаги и пера»

— Нина Николаевна, поделитесь своими впечатлениями от театра и от места, где он находится.

— Место в полной мере соответствует тому, где разворачивается действие пьесы «Ехай», только время года другое. Ничего лучшего для современного безденежного, но честного театра придумать нельзя. Заканчивается город и словно в обрыв земного моря срывается душа. Рота пирамидальных тополей гордо охраняет небольшую группу романтиков, мечтающих создать нечто замечательное. Мне понравился спектакль не потому, что это моя пьеса, а потому, что люди, в ней живущие, не театрально, а естественно чисты. Никогда раньше не бывала в Харькове — теперь в моей жизни появился город-друг. Несказанно тому рада.

— Часто замысел режиссера начинает агрессивно конфликтовать с концепцией драматурга, подменяя авторский смысл. Насколько это допустимо?

— Для меня, в первую очередь, несомненно и однозначно само слово, то есть литература. Я человек бумаги и пера. Спектакль — это уже следствие литературы. Порою внутренне трудно смириться с тем, во что превращаются собранные тобою слова на сцене, но, к сожалению, это данность. Режиссерская агрессия бывает двух видов. В первом случае — режиссер, переполненный собственным мироощущением, накладывает его на пьесу и получается хороший спектакль, а в другом варианте — обремененный самолюбованием, владеющий примитивными приемами постановочной культуры режиссер своей концепцией разрушает пьесу и в результате получается плохой спектакль.

— Предположим, режиссер слепо следует за драматургом, сохраняя всё, вплоть до запятых и ремарок…

— Это называется читка по ролям. Мне любопытно было бы это послушать, но, к счастью, я таких спектаклей никогда не видела. Да этого и не может быть по природе театра! Даже автор пьесы, перечитывая свой труд, всегда открывает в нем что-то новое. На восприятие, видимо, влияет и время года, и погода, и настроение. Уверена, на сцене не бывает одинаковых спектаклей, как не бывает одинакового отражения в зеркале одного и того же лица. Слава Богу, что ни один режиссер не способен повторить замысла, созданного драматургом. Творческая личность одного обязательно будет или подавлять, или обогащать другого. Из этого многообразия и состоит наш мир, особенно мир искусства.

«Я, наверное, не для многих»

— А если режиссер ставит то, чего вы не писали и это противоречит вашим жизненным принципам?

— Бывает, но кто меня об этом спрашивает? Сегодня драматургу в лучшем случае отведена роль попрошайки. Он не может войти в театр без предварительного звонка, без каких-то люто унизительных просьб для того, чтобы повидаться с режиссером или художественным руководителем. Сегодня профессия заведующего литературно-драматургической частью превратилась в заградительный кордон на пути к режиссеру, пройти который удается далеко не каждому даже всемирно признанному драматургу. Из московских режиссеров единственно Марк Захаров не гнушается позвонить молодому автору и поинтересоваться, не появилось ли у него новой пьесы. Это одновременно и театрально, и аристократично. Точно знаю, что с новой пьесой я по московским театрам ходить не стану, а лучше приеду в Харьков к людям, которым нужна. Кого в этом винить? Глупость и невежество не может быть виной, к ним нужно относиться как к серьезным заболеваниям, постоянно думая — сумеем ли мы от них вылечиться?

— Долгое время вы не писали пьес, с чем это связано?

— Писала роман «Сад». Меня часто спрашивают — я драматург или прозаик? Всегда затрудняюсь с ответом. Когда пишу пьесу, кажется, что я человек театра, принадлежу только театру. Когда работаю над прозой, особенно если это большой роман, забываю о театре и думаю только о толстых и серьезных книгах. «Сад» писала три года — по сто страниц в год. На международной книжной ярмарке в Финляндии «Сад» получил блестящие отзывы.

— Многие режиссеры испытывают чувство страха перед вашими пьесами.

— А я, наверное, не для многих. Профессиональная культура — понятие емкое и многослойное. Иногда она опускается до уровня обслуживания обывателя, когда кого-то в определенные дни необходимо приобщить к чему-то приятному и малознакомому. Ей противоречит культура созидательная, призванная обогащать мир новыми произведениями. Можно уютненько устроиться в жизни, имея свой собственный театр, в репертуаре которого перечислены миленькие, для всех понятные пьески, и жить безбедно, не тратя на творчество ни нервов, ни духовных сил. На самом деле я таким людям даже завидую.

— Правда, что сюжет пьесы «Чудная баба» вам приснился?

— Правда. Это было так давно, что я этот сон уже забыла. Во сне спросила свой безымянный персонаж: «Как же тебя звать?», а она ответила: «Убиенько». Проснувшись, я жутко испугалась этого имени, но оставила его в пьесе.

«Мещанский ум мне ненавистен»

— Ваше отношение к определению «женская проза»?

— Это выдумка умственно ослабленных западных славистов. Плохо понимаю, как они занимаются русскими переводами и осознанием нашей культуры. По мне, так это люди, не поступившие учиться на фармацевтов. Никогда не ощущала своего родства с современными русскими литераторами. Любила Сашу Соколова, Венедикта Ерофеева, Евгения Харитонова — мне повезло в жизни общаться с этими писателями. Когда же приходилось общаться с так называемым официозом, бывшими диссидентами, никого не подпускающими к литературным премиям, которые они сами себе дают, я осознавала, что это литература для мещан. Их и читать-то скучно. Мещанский ум мне ненавистен, куда ближе поза расхлестанного люмпена.

— Самый советский драматург Виктор Розов, насколько мне известно, очень хорошо к вам относился.

— Я его не отношу к мещанам. Он мой учитель, педагог, всегда отстаивавший меня в Литературном институте, а в дальнейшем отслеживавший мой литературный путь. С большой благодарностью вспоминаю о нем.

— Вы член каких-либо профессиональных общественных организаций?

— Состою в Союзе писателей, Союзе театральных деятелей и являюсь членом международного Пен-клуба. В советское время нигде не служившего гражданина считали тунеядцем и применяли в его отношении соответствующие репрессивные методы воспитания. Дабы оградить себя, я вступила в Союз писателей сразу после института. К тому же там иногда награждали путевками в дома творчества, что являлось по тем временам настоящим счастьем.

— Спасибо, что нашли время для общения с читателями нашей газеты.

— Пользуясь случаем, хочу выразить благодарность театру «На Жуках», сказать, что я очарована Харьковом. С грустью узнала — в городе убивают пирамидальные тополя. Жалко, не делайте этого! Тополя — это пехота в лесном воинстве, они, как никакие другие деревья, заботятся о людях, очищая воздух. Пирамидальные тополя — ангелы между деревьев, не убивайте их!